Nostalgie… est un roman de guerre. L’autrice développe son récit dans le contexte de l’offensive armée de la Russie contre l’Ukraine (2014- ?) avec, en point d’orgue tragique, l’occupation de la ville ukrainienne de Marioupol au printemps 2022. À noter d’emblée la double originalité de l’entreprise : 1/ il est rare qu’une œuvre romanesque voie le jour pendant la guerre dont elle fait la peinture, malgré des exceptions notables (Hemingway, Remarque, Simonov…) ; 2/ il est singulier que la romancière focalise son récit sur la conscience intime d’un homme qui, en son for intérieur, justifie une guerre d’agression. Soulignons enfin qu’il s’agit là d’un roman-monde qui promène son lecteur aux quatre coins de la planète : Moscou, Washington, Istanbul, Berlin, Paris, Marioupol… avec, souvent, une connaissance très incarnée de ces lieux. On peut définir ce roman comme une tentative de répondre à la question : « Que se passe-t-il dans la tête d’un Russe qui, tourmenté, donne raison à son pays agresseur tout en comprenant qu’il a tort ? Quelle est la mécanique retorse de ce “patriotisme” ? Quelle est la part de propagande ? de culture ? de morale ? de mentalité ? d’enfance ? d’humanité ? » Ceci dans le respect par la romancière des ambiguïtés de la psychologie humaine. De ce point de vue, c’est un roman très russe : la place de la conscience ! Très russe, ce roman l’est aussi par la nature des conflits qu’il met en scène : la dissidence et le conformisme, le complexe d’infériorité provincial et le complexe de supériorité moscovite, le sempiternel dilemme entre émigrer ou rester, entre se rapatrier ou se dépatrier, le rapport à la norme et à la différence (par exemple, à l’homosexualité), la notion de service à l’État. Belle illustration de ce déchirement : [Sergueï] comprit soudain qu’il détestait l’Ukraine, non parce qu’il croyait aux fables de la propagande, mais parce qu’elle était à l’origine des déboires de sa chère Russie. Il en voulait au président [Poutine, jamais cité nommément] qui, en proie à une obsession totalement irrationnelle, s’était mis à dégrader cette Russie que Sergueï aimait tant, à cause d’un misérable pays d’Europe orientale qui n’en valait vraiment pas la peine, selon lui. Cette obsession maladive et fanatique de l’Ukraine, qui transpirait par tous les médias russes, lui paraissait humiliante, et Sergueï, n’y pouvant rien changer, s’en prenait à la cause de son humiliation, à ce pays piteux sur lequel sa grande Russie avait trébuché… Si le protagoniste, Sergueï Bessonov, s’apparente symboliquement à la figure tragique de Sergueï Efron (1893-1941), c’est parce qu’il est habité, cent ans plus tard, par les mêmes tourments qui rongèrent ce combattant de l’Armée blanche contraint à l’émigration, puis rallié par nostalgie à la cause de la Patrie, devenue soviétique, qui l’enverra au poteau peu d’années après son retour. Il faut relever et saluer la présence d’héroïnes particulièrement réussies, telles Lilia — l’amour de Sergueï qui s’élèvera en martyre idéalisée à la fin du récit — et la « mère Tania », figure féminine et sagesse russe incarnée, la mentore et bienfaitrice de Sergueï. En résumé : le jeune provincial Sergueï Bessonov arrive à Moscou où, mû par un esprit arriviste et guidé par une généreuse intellectuelle nommée Tatiana, il devient historien-muséographe dans un mémorial patriotique. Là, il est remarqué par les services russes qui, de proche en proche, s’attacheront sa collaboration. Entraîné par sa femme Lilia, déçu par une Russie qui ouvre les hostilités dans le Donbass ukrainien en 2014, il décide d’« attendre une nouvelle pérestroïka » russe à Washington où il pilote un fonds d’aide à l’innovation. Quand survient l’agression russe en Ukraine (février 2022), Sergueï, sous le choc, est à la croisée des chemins. Une rupture d’avec Lilia et une mission assignée de force par les services russes le conduiront en France via la Turquie et l’Allemagne, puis retour à Moscou. S’il n’a pas osé refuser cette mission, son cœur et sa conscience balancent néanmoins, et la romancière fait du lecteur le premier témoin de ces tourments. De Moscou, il se fait envoyer à Marioupol, ville ukrainienne occupée par l’armée russe, sur les traces de Lilia qui non seulement continue d’habiter son cœur, mais incarne de plus en plus dans son être la meilleure part de lui-même, sa part de liberté refoulée et reniée. Dans l’horreur de Marioupol (savamment documentée), la mort tragique de Lilia signe le naufrage moral de Sergueï Bessonov. Force est de constater que ce roman achevé au printemps 2023 n’a pas « vieilli » en trois ans. Là est sa force : sa prise sur l’actualité, d’une part, et un recul suffisant pour que nous en appréciions la valeur, d’autre part. Yves Gauthier Yves Gauthier a traduit en français une cinquantaine d'ouvrages de langue russe, dont Ermites dans la taïga de Vassili Peskov et Dersou Ouzala d'Arseniev. Il est auteur d'une biographie de Youri Gagarine, Gagarine ou le rêve russe de l'espace et d'un récit sur l'exceptionnel tour de la Russie effectué par Gleb Travine à vélo, Le Centaure de l'Arctique.

После смерти Анны Андреевны Ахматовой литературовед Наталия Роскина написала воспоминания о ней, а потом написала о Н. А. Заболоцком — о человеке, который просил ее быть его женой и посвятил ей замечательные стихи цикла «Последняя любовь». Потом она добавила еще две главки: о друге своего отца писателе В.С. Гроссмане, авторе романа "Жизнь и судьба" и о крупнейшем исследователе западноевропейского романтизма Н. Я. Берковском. Наталия Роскина, хоть и описывает свой любовный роман с Заболоцким, но рассказывает историю их отношений сдержанно, сосредотачиваясь на создании образа поэта, испытавшего на себе чудовищность советского режима. И вспоминая Ахматову, с которой познакомилась в свои семнадцать лет, не только как великого поэта, но с самых разных сторон - и как ценителя архитектуры, и как женщину, знающую всё о любви, Роскина говорит, не избегая тем, которые в тогдашних советских публикациях затрагивать было не принято. Проще говоря, не разрешалось. Роскина упоминает и об аресте сына Ахматовой, Льва Николаевича Гумилева, и о нищете, в которой жила опальная поэтесса, и о ее страхе подвергнуть опасности – недовольству властей - людей, готовых с ней общаться. Попытка создать образ времени прослеживается и в двух других включенных в книгу мемуарных очерках: в свидетельствах Роскиной о непримиримости писателя Гроссмана, не желающего идти на компромиссы с советской цензурой, в описании праздника духа Берковского. Понятно, что такую книжку было невозможно издать в СССР. Для того эта советская цензура и существовала, чтобы правды о своем времени в печать не пропускать. В художественных произведениях умудрялись иногда как-то скрытно что-то выразить - нельзя сказать, что совсем правдивой литературы не было, - но впрямую в те годы даже слово "лагерь" не произносилось (эпоха оттепели пришла к концу). Роскина не обращала внимания на цензуру, цитируя без иносказаний слова Заболоцкого о том, что социализм несет искусству смерть. В 1970-х годах ее мемуары, для советской печати не предназначенные, вошли в библиотеку самиздатовского чтения, захватившего тогда многие круги советской страны. Однако увидеть свою книжку в печати хотелось. В то время – конец 1970-х – уже расцвел за границей так называемый тамиздат – с написанными в СССР материалами работали издательства, выходили журналы, и были налажены "каналы связи" – то есть некоторые храбрецы перевозили рукописи за границу. Игорь Хохлушкин – хочу сохранить для истории имя этого отважного правозащитника - мамину рукопись сфотографировал – каждую страницу машинописи. Неизвестный нам дипломат тайно взял пленку, и она улетела в Париж, где тогда в университете Нантер преподавал вынужденно эмигрировавший из Ленинграда известный филолог Ефим Эткинд. Эткинд, автор блестящей статьи о поэзии Заболоцкого, исключительно высоко оценил воспоминания Наталии Роскиной и естественно передал их в издательство YMCA, возглавлявшееся тогда блистательным французским русистом Никитой Струве, тоже профессором Нантера, почитателем Ахматовой и автором воспоминаний о ней. По поводу издания книги Эткинд переписывался с Роскиной двумя путями. Если удавалось, нелегально, через друзей – и тогда она открыто писала ему, как важен труд эмигрантов для оставшихся в России. А если не было нелегальных возможностей, то по обыкновенной подвергающейся перлюстрации почте, и тогда нужно было догадываться, что "старый знакомый" – это Никита Струве, а удачно связанные "кофточки" – это главы книги, тогда как "жилье" (для кофточек!) – это издательство YMCA. Так в 1980 году вышла в YMCA press книга Н. Роскиной "Четыре главы", и были советские граждане, которые, оказавшись в Париже, ее покупали, а возвращаясь в Москву, привозили Роскиной с просьбой сделать дарственную надпись. Почти через пятьдесят лет Ирина Роскина, дочь Наталии, тоже написала воспоминания. Понятно, что зная таких великих поэтов, как Ахматова и Заболоцкий только в детстве, Ирина не могла создать их настоящего портрета. Поэтому она и назвала свою книгу "Мимоходом", обозначив так жанр впечатлений о людях, которые жили рядом, и о времени, в котором они жили. Ирина добавляет к мемуарам матери ряд бытовых деталей: вот как проходило детское купание (Наталия Роскина отвергла первое приглашение Заболоцкого на свидание из-за того, что купала дочку), а вот Заболоцкий ест в ресторане бульон с профитролями, а тут соседи по коммунальной квартире радуются приходу к Роскиной знаменитого детского поэта Корнея Чуковского. Говорит Ирина Роскина и о других людях – о тех, с кем общалась позже, уже взрослой - анализирует их место в русской культуре, с болью вспоминает репрессированных, скучает о тех, с кем рассталась. Серьезная тематика постоянно перемежается у Ирины Роскиной с мелочами повседневности, с желанием запечатлеть все аспекты знакомой ей жизни, - таких как стоимость хлеба, или процессы покупки продуктов питания и промышленных товаров в стране постоянных нехваток. Главной героиней книги Ирины Роскиной остается ее мать, к которой дочь испытывает неизменную благодарность. Даже когда дочь пишет уже о своих знакомых, чувствуется, что и их она описывает сквозь призму любви к маме и ее окружению. Дочь вспоминает и запах маминых духов, и звуки читающих стихи голосов, и вид из окна комнаты, и мамино вечное стремление к свободе. В двух этих книгах нет конфликта поколений. Дочь не спорит с матерью, а следует за ней. Эти книги хорошо прочесть подряд: сначала книгу матери, а потом дочери. Фрагмент из книги Наталии Роскиной Четыре главы Но что касается поэзии — тут он никогда не признавал ничьего превосходства даже в самых частных вопросах. Уступить, вернее сделать вид, что уступил, он мог только из вежливости. Если он спрашивал мое мнение о каком-нибудь своем стихотворении, и я позволяла себе высказать отрицательное суждение об одной строчке или слове, он хмурился и возражал: «Почему тебе не приходит в голову, что это недостаток твоего воспринимающего аппарата?» […] Вспоминаю, однако, первый день нашего знакомства, первый час. Мы ехали в машине, я говорила ему о своей любви к его стихам. Я думала, что ему будет больно, если я ограничусь восторгами по поводу моих любимых «Столбцов» и промолчу о новых стихах. Я назвала «Портрет» («Любите живопись, поэты!»). Заволновалась: «Безумной нежности припадок, / Предвосхищенье смертных мук...» Заболоцкий холодно выслушал меня и сказал: «Да, это мне говорили многие ограниченные люди». Потом, когда я напомнила ему этот разговор, он ответил: «Я тогда думал совсем .о другом. Я думал: «Какие у нее приятные духи. Я на ней женюсь». В разговоре наедине, много позже, он сказал мне, что считает себя вторым поэтом двадцатого столетия — после Пастернака. (Блока он, во-первых, не любил, во- вторых, не признавал, и в-третьих, считал его поэтом девятнадцатого века). Сказал он это без всякой аффектации и даже как-то застенчиво, делая мне, близкому человеку, интимное признание. К Пастернаку Заболоцкий относился благоговейно, как к самой поэзии. Помню, как он осторожно раскрыл книжку, подаренную ему Пастернаком, любовным движением вынул из нее записочку и показал мне из своих рук. Пастернак приглашал обедать и просил захватить «Безумного волка». Из всего написанного им Заболоцкий более всего ценил «Безумного волка». Он мне сказал, что считает «Безумного» высшим достижением своей поэтической и философской мысли, своим «Фаустом». По словам Заболоцкого, так же относились к этой поэме и Пастернак, и друзья его поэтической молодости. (Поэма не увидела света при его жизни — только и радости было в отзывах друзей...). И, разумеется, Заболоцкий высоко ценил свои «Столбцы». Ирина Роскина в своей книге Мимоходом дополняет рассказ матери. Когда мама с Заболоцким уезжали в Малеевку, меня оставили у бабушки с дедушкой (отчимом отца), который меня обожал. Меня там ужасно баловали и разрешали не ходить в школу — все-таки далеко было ездить с Тверского бульвара на Мещанскую. Но мама забрала меня гораздо раньше назначенного срока: я играла там в проходном дворе, выходящем на Малую Бронную, а вдруг пришла невеселая мама. Это был не конец ее отношений с Заболоцким, да и я еще потом его видела, даже жила несколько дней в комнате его детей, уехавших куда-то на студенческие каникулы и трогательно меня принявших. И он тоже хотел мне понравиться. Он терпеливо смотрел со мной по телевизору (на Беговой у них был телевизор, и мебель прекрасного красного дерева, и отсутствие соседей, и домработница — словом, быт совсем-совсем из другой жизни) фильм «Убийство на улице Данте». Он водил меня в театр Образцова на «Три поросенка» — волшебный спектакль! Он ел при мне в «Национале» бульон с профитролями — мы оказались в «Национале», потому что в «Метрополь» не пускали с детьми. С этими ресторанами, с их тогдашней роскошью, позолотой, красным бархатом и расписными потолками, связано, пожалуй, единственное высказывание Заболоцкого (кроме приведенного мамой сказанного мне«Я — царь»), которое я действительно помню (он, конечно, считал, что при детях вообще нельзя разговаривать). Я спросила тогда, куда мы идем (мама велела одеваться быстренько и поаккуратнее), и он сказал: «В конюшню» (а шли в ресторан «Метрополь»). Ехали не просто на машине или на большой машине, а на огромной — с откидными сиденьями, такими отдельными стульчиками между задним сиденьем и сиденьем шофера. И я сидела на таком стульчике, Москва еще неплохо освещалась, сзади была мама с Заболоцким, и пахло мамиными духами «Каменный цветок». Вспоминается, как я возвращалась домой из школы — мама была на работе, в редакции «Литературного наследства», и я так живо представляю, у какого окна все они столпились, поглядеть на Заболоцкого, когда он за мамой заехал, хотя меня там, конечно, в тот раз не было, но я-то их, всех «литнаследствовцев», знала, а он нет. Я заходила в нашу комнату на Мещанской (мои вещи там были, а не у тети Моти). Заболоцкий сидел на диване за обеденным овальным столом (у нас тогда другого не было) и работал. Не знаю, переводил ли или писал стихи, — мне стихов не читал. Это потом я так полюбила его строки, что мне даже больно их вспоминать, почти все полюбила, и вовсе не к маме обращенные тоже. […] И только через много лет я, кажется, до конца поняла, почему он сказал мне, что он царь. Мама пишет об этом в своих мемуарах: «Как-то, когда он причесывался перед зеркалом, аккуратно приглаживая редкие волосы, моя Иринка спросила его: “Дядя Коля, а почему ты лысый?” Он ответил: “Это потому, что я царь. Я долго носил корону, и от нее у меня вылезли волосы”». Можно утверждать, что он пошутил, что процитировал Державина: “Я царь — я раб — я червь — я бог!” — но я-то знаю, что он сказал это всерьез, веря, как и должно поэту, в свою царственность. Думаю, что мама поняла это тогда же.

Le 7 mai 2016 disparaissait Nikita Struve, éditeur, slavisant, professeur, passeur infatigable entre deux mondes. Petit-fils et fils d’émigrés, né à Paris en 1931 sans « une goutte de sang russe », selon ses propres mots, il avait fait de la Russie — mais aussi de l’orthodoxie, dont il croyait à la vocation universelle au-delà de la seule Russie — l’horizon de son existence. C’est lui qui, depuis la rue de la Montagne-Sainte-Geneviève, dans des conditions de secret absolu, publia le 28 décembre 1973 L'Archipel du Goulag, dont la parution provoqua un séisme littéraire et moral ressenti dans le monde entier. C’est encore lui qui consacra sa thèse de doctorat à Ossip Mandelstam, auteur alors interdit en URSS et pratiquement inconnu des slavisants français, ouvrant ainsi une fenêtre sur une poésie que le régime soviétique avait voulu ensevelir. Rédacteur puis directeur du Vestnik RSKhD dès les années 1950, fondateur du Messager Orthodoxe en 1960, il y publiait les voix censurées, dénonçait les procès cachés, transmettait à une Russie murée les trésors de sa propre pensée exilée, et au monde francophone ceux de la spiritualité et de la pensée religieuse russes. Nikita Struve n’était pas seulement un résistant de l’ombre : il était aussi un bâtisseur de ponts. Lorsque les frontières s’ouvrirent avec la perestroïka, il traversa la Russie de part en part — plus de soixante-dix villes visitées en quinze ans, d’Arkhangelsk à Vladivostok — pour déposer dans les bibliothèques les œuvres de Nicolas Berdiaev, Georges Fedotov et Simon Frank, jadis interdites sous peine d’arrestation. Il contribua à fonder les éditions Russkij Put' et la Maison de l’Émigration russe à Moscou, veillant à ce que la Russie hors frontières ne soit pas seulement un souvenir, mais un héritage vivant restitué à ceux qui en avaient été privés. Il demeura également, toute sa vie, un membre engagé de l’Église orthodoxe, œuvrant à son implantation sur ses terres d’exil. Dix ans après sa disparition, nous lui devons une reconnaissance qui dépasse la gratitude ordinaire. Nikita Struve fut l’un de ces hommes rares qui incarnent à eux seuls une époque et une mission. Révéler Alexandre Soljenitsyne, réhabiliter Ossip Mandelstam, contribuer à réconcilier la Russie avec elle-même : tout ce qu’YMCA-Press accomplit alors, il le porta de ses mains, avec une fidélité sans faille et une générosité sans calcul. Nous n’oublions pas. К десятилетию со дня кончины Н.А. Струве 7 мая 2016 года ушёл из жизни Никита Алексеевич Струве - издатель, славист, неутомимый посредник между двумя мирами. Внук эмигрантов, родившийся в Париже в 1931 году, по его собственным словам, «без единой капли русской крови», он на протяжении всей жизни чувствовал с Россией непрерывную связь. С 1951 года, в качестве главного редактора эмигрантского журнала «Вестник РСХД», он публиковал на его страницах замолчанные голоса, разоблачал тайные судебные процессы и возвращал замурованной России сокровища её собственной изгнанной мысли. Свою докторскую диссертацию Никита Алексеевич посвятил Осипу Мандельштаму, запрещённому в СССР и почти неизвестному французским славистам, открыв тем самым для Запада, а позднее и для России, ту поэзию, которую советский режим стремился похоронить навсегда. Наконец, став директором парижского издательства ИМКА-Пресс, он издал в 1974 году в условиях строжайшей конспирации «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына. Этот, по его словам, «роман века», стал литературным и нравственным переворотом для всего мира. Но Никита Алексеевич Струве был не только борцом — он был строителем мостов. Когда в период перестройки границы стали приоткрываться, он исколесил Россию вдоль и поперёк: более семидесяти городов за пятнадцать лет, от Архангельска до Владивостока, для передачи в российские библиотеки трудов Бердяева, Федотова, Франка, некогда грозивших арестом их читателям в Советской России. Он стоял у истоков основания издательства «Русский путь» и Дома русского зарубежья в Москве, неустанно заботясь о том, чтобы зарубежная Россия стала не просто воспоминанием, но живым наследием, возвращённым тем, кто был его лишён. Спустя десять лет после его ухода мы обязаны ему больше чем благодарностью. Никита Алексеевич Струве был одним из тех редких людей, которые воплощают собою целую эпоху и целое призвание. Всё, что совершило издательство YMCA-Press, - открытие во Франции и на Западе творчества А. И. Солженицына, возвращение наследия Осипа Мандельштама, воссоединение России с ее подлинным наследием, - он выразил и передал с непоколебимой верностью и бескорыстной щедростью. Это незабываемо.